Мимо скользнул юноша бледный, вяло каркнув: "На хлебушек, дядя?", и, не дождавшись милосердия, купил у жирной бабки пол-литра "Рябины на коньяке". У ступеней подземного перехода, зевая во всю пасть, скучал мордоворот-ротвейлер: псу меньше всего хотелось ехать за тридевять земель, хлебать щи из "Педигрипала". Рядом зевала дуэтом жеваная мамзель-хозяйка, сверкая фарфором челюстей. Вавилон кишел в ночи, Вавилон плавился надеждой на обетованность иных земель, сливая воедино трубу, грай ворон, хрип динамиков: "Скорый поезд № 666 "Азазельск Лимбовка" прибывает на..." и тоску гудков от сортировки - в детстве я чертовски любил ездить на поездах, "где спят и кушают", ибо такой, гулкой и бестолковой, казалась сказка. Люблю по сей день. Душой я уже был на конвенте. О, конвент! О-о-о! Попойка титанов - если водомеркой скользить по поверхности бытия. Расколотые зеркала ("Утром встал! увидел! н-на, дракула!.."), поверженные унитазы ("А чего он? Чего?!"), шашлыки из корюшки, пляски под луной, в номере пылится груда огнетушителей, невесть зачем собранных со всех этажей, саранча опустошает бар дотла, ангел опрокидывает чашу за чашей, а звезда Полынь отражается в безумных глазах, до краев полных чистейшего, как дедов самогон, творческого порыва. Но набери воздуха, нырни глубже - и откроется! Грызня за премию, гнутую железяку, ненужную нигде и никогда, кроме как здесь и сейчас, верная зависть и черная любовь, искренность, смешная, словно детский поцелуй, скрытность, похожая на распахнутый настежь бордель, террариум, гадюшник, сад Эдем, детский сад, Дикая Охота, седина в бороде, бес в ребрах: "Я! с ней! Пятнадцать лет назад! Чуваки, я старый...", слезы в жилетку: "Пипл хавает! Хавает! Ну скажи, скажи мне, почему он хавает меня-гнилого, а свежачок..."; вопль сердца, взорвавшегося над торговым лотком: "Борька! Борькина новая книжка!" - и в ответ на справедливое: "Какая, к арапу, новая?! Просто раньше не публиковали!" подавиться инфарктным комом: "Не новая... Борька, черт! За Борьку, гады...