А наутро, под бодрое "Восстань, Лазарь!", воскрес: могуч, велик и готов к новым свершениям. Несмотря на вчерашний перебор, опасения не оправдались - бодун проехал стороной. Ошибся адресом, напав на обычно спиртоустойчивого Шекель-Рубеля. Эльф дрых в удивительной позе (Поль Гоген, "Потеря невинности"), Петров храпел на манер алябьевского "Соловья", а бедолага-критик нашел политическое убежище в ватер-клозете. Откуда его пыталась изгнать давешняя проводница с обеими рабочими сторонами. - Санитарная зона! Мужчина, вы понимаете? Мужчина понимал, но выходить не спешил. За окном, утешеньем критику, проплыл станционный сортир повышенной вместимости, гордо выставленный на обозрение туристов. Сколько езжу мимо, столько любуюсь росписью стен храма Дристуну-великомученику: перечеркнутая бомба - и надпись: "Превратим мы наш сортир в бастион борьбы за мир!" Страна нужников и граффити. Не знаю, как вам, а мне нравится! Ибо есть дзен-пофигист, каковым и пребуду вовеки веков, аминь. - Мужчина! Ну мужчина же! Семнадцать минут до прибытия! Экзорцизм проводницы наконец увенчался успехом: через минуту изгнанный из убежища демон врывается в наше купе. Великий критик мечет громы и молнии, разоряясь столь многоэтажно, что я трепещу от зависти. Вот он, истинный мастер слова, носитель и творец живого русского языка! Ему бы в некроманты податься - любого мертвяка в три секунды подымет, между первым и вторым загибом. Даже соавторы дрогнули. Проснулись. А их будить, доложу я вам... В купе воцаряется утренний бедлам, знакомый по десяткам подобных поездок. Сквозь стекло брызжет не по-зимнему жизнерадостное солнце, и я мысленно смеюсь над собственным, воспаленным ночью, воображением. Все эти странности, намеки... Розыгрыш, ясное дело! Клуб приколистов-затейников. Вон, Эльф, зная привычку критика класть мобильник под подушку, стащил его "Мотороллу" и тайком выставил будильник на шесть утра. Дабы успел всласть опростаться. - Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибывает... Идем-идем. Только штаны подтянем.