Никос бурно возразил, замотав лохматой головой:

– Нет, не покорил. У нас есть собственный царь. Филипп просто доказал, что выгоднее быть в союзе с Македонией, чем воевать с ним.

"Дипломат", – подумал я. И сразу понял, что Филипп проделал со мной сегодня такую же штуку.

– Теперь все племена нашей страны поддерживают македонцев, – продолжал Никос. – И Филипп осмелился бросить вызов Афинам.

Если Никоса и не радовала перспектива войны с Афинами, он ничем не показывал этого. Даже напротив, выглядел вполне довольным.

А потом он нагнулся ко мне и сказал негромким голосом:

– А знаешь, что я думаю?

Изо рта воина дурно пахло, и я заметил насекомых, копошившихся в его бороде.

– Что? – спросил я, пытаясь сохранить дистанцию, чтобы какая-нибудь блоха не перепрыгнула на меня.

– Я думаю, что все устроила она.

– Она?

– Ведьма, жена Филиппа.

– Неужели жена царя – ведьма?

Никос вновь понизил голос:

– Она жрица древней богини, поклоняется змеям и всякой нечисти. И еще – волшебница, вот так. А как иначе объяснить это? Когда Филипп согнал своего брата с трона, я уже был достаточно большим и помогал отцу пасти стадо. Тогда все племена, что окружали Македонию, отхватывали от нее жирные куски. Не только мы, иллирийцы, но и пэонийцы, словом, все. Их грабили каждый год.

– И Филипп остановил набеги?

– Словно мановением своего единственного ока. А теперь все племена служат ему. Должно быть, наворожила его молосская сука, иначе не объяснишь.

Я смущенно посмотрел на других мужчин, сидевших вокруг костра.

Никос расхохотался.

– Не беспокойся. Я не могу сказать о ведьме ничего такого, чего не говорил бы сам одноглазый старик. Он ненавидит ее.

– Ненавидит свою жену?

Воины закивали, заухмылялись.

– Не будь она матерью его сына и наследника, царь давным-давно отослал бы ведьму назад в Эпир.