– С севера, – уклончиво сказал я.
– Должно быть, из скифов, судя по росту. Их серые глаза я узнаю повсюду. Но где твоя борода? Почему ты бритый?
Я не имел об этом далее отдаленного представления.
– Борода позволяет врагу ухватить тебя за горло, – услышал я свой ответ будто со стороны.
Он подергал себя за густую бороду.
– Неужели? Ты рассуждаешь, как мой сын. – Потом он повернулся к одному из воинов, стоявших неподалеку. – Никос, возьми его в свой отряд. Учить его не потребуется, он и без того прекрасно владеет сарисой.
Ухмыльнувшись, он тронул коня шенкелями и рысью отправился прочь в сопровождении кого-то из военачальников.
Таким я впервые увидел Филиппа, царя Македонского. Золотоволосый юноша, который вел конницу, оказался его сыном. Звали его Александр.
2
В ту ночь мы остановились на поле боя, чтобы сжечь мертвых и отдохнуть после тяжелого дня. Никос, к моему удивлению, оказался фракийцем, а не македонцем.
– При моем отце мы совершали набеги в Македонию, угоняли их коней и скот, – рассказывал он мне возле потрескивавшего костра, набивая брюхо жареной бараниной. – Женщин тоже уводили, – добавил он, выразительно подмигнув.
Никос был не старше тридцати, его волосы все еще оставались темно-каштановыми и буйными, как дикая поросль. Черную бороду заливал бараний жир. Вокруг нашего костра расположилось больше десятка воинов; лекарь из далекого Коринфа обходил лагерь, накладывая мази и повязки на раны.
– А теперь ты служишь македонцам, – заметил я.
Никос глотнул из бурдюка вина, забрызгав бороду и грудь.
– Ей-богу, ты прав. Одноглазый старик изменил все. Стал царем и начал гонять нас как проклятых. И всех вокруг. Гонял нас летом, гонял зимой… Что для него непогода? И ни разу не проиграл ни одной битвы. Уж он-то знает, сколько нужно бобов, чтобы сварить похлебку… Он знает.
– Но ведь Филипп покорил твой народ, – пробормотал я.