– Но ты, бедное дитя, – она вновь взяла внука за руку. – Ты ни в чем не виноват! Я знаю, ты старался! – Севка растроганно хлюпнул носом. С бабулиной стороны такое признание многого стоило. Бабушка повторила: – Да… ты старался… но эти… его гены! Проклятая наслед… наследственность!

Речь бабушки становилась сбивчивой – ей не хватало воздуха. Сева склонился над умирающей, ловя каждое слово. Родители долго оставались запретной темой: мать умерла в родах, дав жизнь единственному ребенку, а отец куда-то уехал и пропал. Сейчас внук настороженно вслушивался в последние слова бабушки, казавшиеся предсмертным бредом:

– Ты должен знать… твой отец был… нечеловеком! Орком. Он сам признался!.. ты – полуорк… я сделала все… все, что могла… – и несчастная закашлялась, задыхаясь. Когда подбежала обеспокоенная медсестра, она уже не дышала. На лице усопшей проступило несвойственное ей при жизни умиротворенное выражение.

Мясоедов остался один-одинешенек. Рок-музыкант… орк-музыкант… то есть, полуорк. Три дня он пил и плакал. Потом попытался встряхнуться, сходил на тренировку, на репетицию, забежал на бывшую работу, поблагодарил за сочувственные слова – и, добрался до ночного клуба в поисках лучшего друга еще со школьных времен, трубача Володьки Горелова. Хотелось с кем-то поговорить «за жизнь». Володьки Мясоедов не нашел, но услышал закулисные откровения Колюни.

– Обезьян! – визгливо продолжал Мишанин. – Ты еще пожалеешь! Видала, какой тип его тут искал? Настоящий мафиози! Бандитская рожа!! А представь себе – родственничек?!