- Ты говорил, что хочешь мне что-то сказать, - повторила она.

- Пустое. Что я могу тебе сказать?

- Откуда мне знать? Тебе одному известно.

- То, что я хотел сказать, давно сказал. Ничего другого с тех пор придумать не смог.

- Тогда к чему была та комедия на днях?

- Так. Без глубоких причин. Хотел тебя видеть, и все.

- Вкусная отплата за несбывшуюся любовь, что ли?

В машинальной улыбке полных ярко-красных губ было что-то бесстыдное, однако Робер не ощутил желания реагировать.

Она смотрела на него без особого интереса и словно ожидала ответа. Потом сказала совсем без связи:

- Знаешь, а ты довольно сильно изменился. И не в лучшую сторону.

- Например?

- Например? Ставишь меня в неудобное положение...

- Ну, не деликатничай уж так.

- Я и не деликатничаю. Но перемен в тебе так много, что просто не знаю, с которой начать.

- Начни с чего хочешь, - безразлично предложил Робер, выплюнув на тротуар мокрый окурок и достав новую папиросу.

- Тогда начну с твоей отвратительной привычки разгуливать по всему рту сигаретой и беспрестанно барабанить пальцами по столу.

- Мелочи, - заметил Робер, перестав постукивать по мраморной плите.

- Неврастения - не мелочь.

Он не ответил. Только снова легонько застучал пальцами по столу.

- Да, ты довольно сильно изменился, малый. Состарился и даже подурнел. Когда-то ты был красавцем, Робер, а теперь подурнел.

- Я бы мог сказать то же самое о тебе, если б не был кавалером.

- Хорошо, хоть не говоришь. Теперь вижу, что кое-что с молодости у тебя сохранилось: злоба.

- Дело не в злобе. Дело скорее в возрасте.

- Могу тебя заверить, что больше двадцати восьми мужчины мне не дают.

- И столько тебе и есть....

- Именно так.

- Значит, когда-то я был влюблен в двенадцатилетнюю девочку. Хорошо хоть, что этого не поняли власти. Это ведь наказуемо, знаешь.