Детишек тянуло отправиться в деревянный домишко на поиски женщины. Я повел их в другую сторону. За забором там лежала собака. Я боялся заговорить с кем-нибудь из этого мира — или как там его еще назвать?

Первой заметила всадника Полл, Он спускался по расщелине, прорезавшей склон одного из подступавших к нам отлогих холмов; держась одной рукой за его стремя, рядом вышагивал пеший мужчина, другой рукой он натягивал поводок, на котором вел большущего пса. Приближались они настороженно, неспешно и были еще довольно далеко от нас. В то же время вид у них был весьма решительный; всадник носил просторную блузу и облегающие штаны, в руке сжимал короткий меч, а на голове у него красовался округлой формы шлем.

— Делаем вид, что их не замечаем, и возвращаемся домой, — сказал я.

Лицемер! Но ведь ради детишек я готов был пойти и прямо им навстречу.

Дети послушно зашагали к дому, крохотная ручонка Полл утонула у меня в ладони. Никто из них не оглядывался. Лишь добравшись до входных дверей, мы замерли на пороге и обернулись.

Всадник и его спутник непреклонно продвигались вперед. Собака туго натягивала поводок. Все трое не спускали с нас глаз. Вплотную приблизившись к той линии, за которой обрывалась трава и на смену ей приходила техасская пустошь, они замерли.

Лошадь оказалась жалкой тварью с исковерканными болезнью суставами.

Седок — довольно крупный мужчина с бородой и спокойными темными глазами, смуглый и черноволосый. Его исполненная сдержанной решимости посадка выдавала опытного всадника. Человек рядом с ним — кажется, тот самый мужчина из деревянной лачуги — был коренаст, кряжист, и буквально в каждом его жесте легко угадывалось беспокойство.

— Кто вы такие? Вы говорите по-английски? — обратился к ним я.

Они продолжали молча глазеть на меня.

— Вы из Нью-Хьюстона? — храбро спросил их Тони.