Фасады сбросили свою пыльную чешую, появились начищенная дверная бронза и чистые стекла. На Сретенке вдруг обнаружился целый музей архитектуры. Стоило жилые здания отремонтировать, и сразу как тараканы откуда-то полезли архитектурные стили, о которых жители этих домов и не подозревали. Ампир и модерн, классицизм и даже барокко. И все это на территории, равной половине футбольного поля. Как тут не вспомнить французского фанатика от функционализма — Корбюзье, который в тридцатом году предложил снести в Москве все здания, кроме Кремля, и некоторые самые выдающиеся памятники. Слава богу, пронесло. Яркая реклама совсем не портит улицу, во всяком случае, меня она не раздражает. Я сам когда-то мечтал украсить улицы не лозунгами, вроде “Народ и партия едины!”, и не мужиками с серпами и молотами в слоновьих руках, а какой-нибудь легкомысленной яркой ерундой, чтобы прогуливаясь по улице, человеку хотелось приплясывать и напевать, а не прятать в кармане бесполезную фигу. Не хочешь, не разглядывай, но яркие пятна создают ощущение праздника, особенно долгой и удивительно грязной черно-белой зимой. И пусть этот праздник пока не на моей улице. Уже то, что он возможен, предполагает, что со временем у меня тоже может случиться нечто подобное. Ну, например, заработаю на кругосветное путешествие — мечта всей моей жизни. Будет, не будет — дело пятое. Ожидание чуда всегда больше волнует и ярче самого чуда. Ну, вот и Милютинский переулок. В глубине двора стоит чисто московский двухэтажный особнячок — дом с мезонином. Ни за что не подумаешь, что всего несколько лет назад этот аккуратный домишко стоял полуразрушенный, и местные пьянчужки и гости столицы использовали руины как общественный туалет. И все потому, что владельцем этого здания в центре Москвы было все население нашей необъятной родины. Снаружи дом — игрушка, внутри тоже, мода на евроремонт не обошла его. После исписанного подъезда дома, где я живу, ослепительная белизна стен смущает. Хочется нарушить ее какой-нибудь глупой надписью, вроде: “В этом доме с такого-то года по сегодняшний день живет и трудится имярек”. Это от графоманства, которое с годами убивает в человеке уважение к чистой поверхности бумажного листа.