На углу у дверей частного магазина “Подарки” под зажигательную музыку танцует человек моего возраста в ядовито-зеленой униформе швейцара — с золотыми галунами, аксельбантами и красным кантом по обшлагам. Танцует отвратительно, со злым лицом, такое впечатление, что он сейчас швырнет в прохожих гранату, — привлекает покупателей. “Этот стон у них песней зовется”. У меня ничего, кроме жалости, его кривляния не вызывают. В этот магазин я никогда не зайду. С другой стороны, легче, чем разгружать вагоны, и наверняка больше платят. И при чем здесь жалость, самому не очень понятно. Пляшет же на сцене певец Леонтьев, и не только он, многие приплясывают. Некоторые делают это даже на льду. Работа у них такая. Опять же популярность — местные давно окрестили его “пляшущим человечком”. На известность Пугачевой он конечно не тянет, а какого-нибудь стеснительного депутата по части славы уже может заткнуть за пояс.Летом особенно стало заметно, как изменилась Москва. До сих пор не понимаю и никогда не смогу понять, почему коммунисты считали, что дома в столице (и не только в ней) должны быть исключительно серого, грязно-зеленого и грязно-розового цветов либо облицованы сортирной плиткой? Почему все двери должны быть темно-коричневыми, а стены украшены только кумачовыми лозунгами и невзрачными вывесками типа “Продукты”? Почему колбаса продавалась только в Москве, а витрины оформлялись так, словно преследовалась одна цель — отвратить прожорливых покупателей от желания ходить в магазин. Над всей этой безликостью и убогостью будто витала тень сталинского френча, с помощью которого отец народов демонстрировал своей пастве иезуитскую неприхотливость. Слава богу, тень отца народов угомонилась, и сразу оказалось, что дома у нас не все одинаковые — серые и облупившиеся.
