На остановке народу по-нашему не много, но уже точно знаю, что в автобус не влезть — я не умею проталкиваться вперед тех, кто пришел раньше. Тоже веяние времени — автобусы стали ходить куда реже. Правда, маршрутки снуют как челноки, но после окончания часа пик они бесследно исчезнут до конца рабочего дня. Мне это напоминает утренний клев: солнышко поднялось, и рыба уходит на глубину до вечернего клева. Жаль, что сигареты по ночам и автобусы днем в нашем пространственно-временном континиуме никак не совмещаются. Можно было бы и то и другое, так сказать, в одном сосуде. Хотя умом я понимаю, что подобные мысли — чистая маниловщина. Думаю, это от жадности и нетерпеливости: хочется успеть пожить в развитом капитализме, как когда-то в детстве мечталось о коммунистической халяве. Помню, будучи совсем маленьким, я услышал, что через двадцать лет мы будем жить при коммунизме. Отец-коммунист, добрый и умный, но напуганный расстрелом моего деда в 37-м, объяснил крохе, что это такое. Я был в восторге и долго после этого ждал наступления светлого будущего. Но, видимо, коммунизм мы проскочили в одну из теплых, но очень темных майских ночей 80-го и, не заметив его, добежали до капитализма. Честно говоря, возвращаться не хочется, даже при том, что обещано мне тогда было и бесплатное мороженое, и бесплатный велосипед, и еще много такого, о чем я сейчас уже не помню.Маршрутка домчала до метро быстро. Проспект Вернадского в этой его части хотя и считается, как сейчас говорят, элитным местом, но по степени замусоренности и количеству торгующих ничем не отличается от любой другой станции метро на окраине Москвы. Особенность же его заключается в том, что здесь действительно немного спокойнее, чем в других районах. Шпана есть, но она не добирает до критической массы — нормальных людей больше. Пятнадцать лет возвращаюсь через парк после полуночи — и, тьфу-тьфу-тьфу, пока живой.
