Весь его багаж был смят, перевернут, местами порван так, словно в нем резвились орды крокодилов, некогда водившихся в Ниле, но теперь, к сожалению, исчезнувших вместе с фараонами. Чего-то не хватало, что-то добавилось, но профессор устал ругаться, устал разбирать перекрученный английский, устал от крепкого кофе, которым его пытались напоить все встречные-поперечные чиновники.

Смирившись с неизбежными потерями, он покинул аэропорт.

— Такси… — слабым голосом позвал Алекс. — Такси…

— Еще ваши вещь, — произнес кто-то у него за спиной.

Давешний могучий араб-грузчик быстренько всунул в руку Енски-старшему толстобокий пакет и стремительно убежал.

— Не мое! — только и крикнул Алекс. Но было поздно. Грузчик ушел, а разбираться заново не хотелось.

“Ну и черт с ним, — зло подумал профессор. — Хоть какая-то компенсация!”

Такси. Вокзал. Поезд. Тряска.

Все прелести железных дорог в арабских странах. Мелькающие мимо пески, задыхающиеся в пыли оази-еы и где-то далеко, за горизонтом, мистический Нил.

Обломки древней цивилизации. Когда-то могучей, когда-то великой, но теперь больше похожей на выкинутые волной рыбьи кости. Вот хребет пирамид, вот череп Сфинкса. Но где та связующая плоть, что когда-то жила, дышала? Нет. Только мертвая, высушенная, растворившаяся в океане времени мумия.

“Когда-нибудь мои кости откопает человек. Возьмет мой череп в руку, пощекочет его кисточкой, ляпнет что-нибудь глубокомысленное, а может быть, пошлое. А может, просто промолчит, глядя на развалины Лондона, вырисовывающиеся из-под песков. — Профессор чувствовал, что им овладевает хандра. Мрачные мысли все чаще овладевали им в последнее время. — Все-таки мы занимаемся гадкой работой. Тревожим мертвецов. Тащим на свет то, чему и места уже в нашем мире нет. Зачем? А если и мой череп или череп моего сына выставят на всеобщее обозрение в музее…”