Дашка с сыроварни сделала аборт. Мебель покупают, гараж строят… не до дитенка.

Татьяна вечером отсыпает в сумки — отцу прянички, мамке коржики…

— Замуж бы тебя, — вздыхает мать, — да только где такого найдешь…

Татьяна смотрит в зеркало. Где найдешь-то, уродина?

А ведь нашелся. Нашелся, своими ножками в магазин притопал. Под пропотевшей тельняшкой в рыжих волосах грудь, на пальцах синее и неразборчивое.

— Поллитру, — сказал хрипло и поднял глаза.

Татьяна зарделась. Так на нее мужики еще не смотрели. Жадно, с обхватом, раздевая.

— Это ж Гришки брат, — вечером сказала мать. — Ты в десятом училась, а его посадили. Пил сильно, набуянил, подрался, кто-то кому-то по башке, а он сидеть… ну, вспомни! Валерка! Кеминовых сын!

Татьяна вспомнила. Ладного, высокого, с прищуром. А на следующий день присмотрелась жалостливо. Ну, пропадает же! Ему бы рубашечку — в магазине видела, серая, в мелкую клетку… Щетину долой, а на руку часы, тяжелые командирские… И был бы все тот же Валерка.

— Беленькой? — участливо спросила она. — А я…

И, засмущавшись, достала из-под прилавка нарезанное сало, белоснежное, с розовыми прожилками. И черный мягкий хлеб.

— Вот…

В сентябре играли свадьбу. Полными слез глазами смотрела Татьяна на желтые поля и родные деревенские домишки. Утиралась уголком фаты, прятала счастливое, алое от смущения лицо.

Зажили. Теперь Татьяна тащила домой не только прянички и коржики. Беленькую тащила, стыдясь. Без водки Валерка обзывал чумичкой и горевал о своей судьбе: кого в жены взял? В подпитии добрел, чмокал в губы и кричал:

— На море тебя, королеву! Отвезу, бля буду, отвезу!