— Дай-то, бог. От царевича нашего, — Телятевский усмехнулся, — Петра Федорыча, казаки переметнулись.

— Сколько? — коротко бросил через плечо Болотников.

— Толпа.

— А сколько в толпе?

— Да сотен с шесть будет.

— А что царевич?

— Уговаривал остаться, да после сказал: «Топайте, гады, раз вам головы свои не дороги». Они момент удачно выбрали, не мог царевич ничего поделать, спасибо, хоть с собой не поволокли.

— Лучше б поволокли, — сурово сказал Болотников. — Ц-царевич!..

За окнами послышался какой-то шум.

— Опять драка, — проговорил Телятевский.

Болотников отвернулся от окна. Взял со стола огромную чарку с квасом, одним махом выпил. Ухнул. Взглянул на князя.

— Пойду на стену, — сказал, — к Калужским воротам. Погляжу на Васькино войско.

Солнце ненадолго выглянуло из-за плотных облаков и осветило все: и речку внизу, и вражескую рать, и крепостные стены, и башню над воротами, и саблю на поясе Болотникова — таким ласковым и таким неподходящим сейчас светом. И на какой-то миг показалось Болотникову, что не брать город измором пришли сюда сто пятьдесят тысяч человек под предводительством Шуйского, а так, — прогуляться в чистом поле, поглядеть друг на дружку и в конце закатить пир, да такой, чтоб на всю Русь хмельной браги хватило. Но надрывисто закашлялся кто-то из стоявших за спиной охранников, и воевода опомнился. Все это, конечно, не так. Он широко вдохнул полной грудью, с тоской посмотрел на северо-запад и прошептал:

— Где ты, Димитрий? Где ты?..

Опустив голову, задумался. «Да и есть ли вообще?»

Тяжко без царя. Одиноко. Самому царем быть, конечно, заманчиво. Да легко ли?.. А с таким «царевичем», каков «Петр Федорыч», и подавно. Бывает ли парча из сермяги? Вряд ли.

Большое войско собрал Шуйский против восставших.