Лишь в редкие, самые тяжелые для него дни Олег поддавался отчаянию и бывал близок к тому, чтобы сдаться, изменить своей мечте: родные, даже самый близкий, любимый и любящий человек - мать, не разделяли ее, считали идеей-фикс, от которой он должен отказаться раз и навсегда, чем скорее, тем лучше, потому что, говорили они, невыносимо видеть, как он истязает себя (и их, - сознавал Олег).

Но, к счастью, в кругу его друзей были и такие, кто упорно, вопреки рассудку, твердил: мечта рано или поздно исполнится, надо лишь не терять надежды...

Оттого Олег не испытывал обреченности ни тогда, в томительной череде дней и ночей, ни теперь, в свой беспредельно трудный и беспредельно счастливый звездный час.

Да, это необычайное, бросающее безумный вызов непререкаемым правилам ночное восхождение на высочайший пик Памира, в одиноч- ку, без альпинистского снаряжения и обязательной связки с товарищем, который не даст погибнуть или погибнет вместе, было его звездным часом, венчавшим недолгую жизнь доступной лишь ему одному вершиной...

А началось оно, попирающее пресловутый здравый смысл восхождение, еще в детстве, когда он, никогда и ни с кем не дравшийся, никого не обижавший, но отчаянный, своевольный и на редкость упрямый мальчишка, тайком забрался на полуразрушенную еще в войну, да так и не восстановленную кирху и... сорвался с ее прогнившего шпиля.

И навсегда остались с ним пережитый ужас падения, странным образом сочетавшийся с эйфорическим восторгом, провал в небытие после удара о землю, но главное - то, что он успел рассмотреть с кирхи: уступчатые крыши домов до горизонта, окутанного дымами, а над ними небо, не такое, каким оно видится с земли, - емкое, беспредельное, вечное...

Крутой, почти отвесный склон сменился совсем уже отвесной голой скалой. Теперь пальцы Олега впивались в трещины, крошили неподатливый камень, словно мягкая плоть и хрупкие кости обратились закаленной сталью. Это не удивляло его: никогда прежде не бывший фаталистом, сегодня он был уверен в удаче, как если бы уже пережил ее и, вернувшись из будущего, лишь повторял заведомо свершившееся.