Ветераны, насытившись, сонно откинулись, прислонившись к ящикам, а Дэн Майский с помощью бинокля уныло и безнадёжно осматривал окрестности. Всё было тихо, и не просто тихо, а ТИХО. Как перед большой бедой. Вокруг здания раскинулся пустырь, кое-как оживляемый развалинами и остатками строительной техники. Вдали чернел лес, а солнце палило немилосердно.

— Господа, — сказал журналист, не оборачиваясь, — а что это там такое — лес вроде бы как-то вспухает или холмится?

Матадор и Мыло ответили — только не словами, а каким-то невнятным рёвом или мычанием.

Майский обернулся — и чуть не сиганул с крыши, но вовремя успел сообразить, что шутники просто-напросто натянули противогазы, да ещё и головы покрыли. Матадор напялил на голову натовский шлем, обтянутый маскировочной сеткой, а Мыло — натуральную каску пожарного, старинную, с двуглавым орлом, зато начищенную до блеска.

— Вашу мать! — воскликнул журналист и поспешно опустил забрало. В шлем его чудесный тотчас же начал поступать воздух из баллончика, что при такой жаре было даже приятно.

Почтенные клоуны переглянулись, сняли головные уборы, стянули противогазы.

— Отбой, — сказал Матадор. — Реакция у тебя неплохая — для Материка. А в Зоне, случись что, ты бы уже посинел и не жил…

— А я-то думал, что вы брови выщипали, — сказал Дэн Майский, вспомнив анекдот о невнимательном муже.

— Вирно батька Ленин казав: вчиться, вчиться и ще раз вчиться, — молвил Мыло, подняв палец.

— Что позволяет нам сделать далекоидущий вывод: не в Шушенском Ильич ссылку отбывал! — сказал Матадор.

— Так тогда же никакой Зоны и близко не было, — обиженно сказал Майский.