Разбудил меня крик Хаскинса:

- Приехала! Слышишь, Вуперс, - растолкал он меня, - она приехала! Приехала же!

Я открыл глаза и сразу зажмурился от солнца, бьющего, в лобовое стекло. Прямо перед бронеходом стояла молодая женщина в синем балахоне с капюшоном, защищавшим от ветра. Она смеялась, смотрела на нас и смеялась. Я открыл дверцу, собираясь отчитать ее, но гнев мой совершенно прошел, едва я выскочил под освежающий утренний ветер и увидел, как улыбается ее юное лицо. Новый осел уже стоял, впряженный в повозку, и недовольно прядал ушами.

- А ведь она привела осла из какой-то деревни, - вдруг сказал Хаскинс. Неужели там кто-то остался?

Из этих мест все уходили, спасаясь от песка. Мысль Хаскинса показалась мне сначала нелепой, но потом я понял, что он прав. Где-то ведь она взяла осла, значит, кто-то еще оставался здесь, поблизости, в то время как местность медленно заносилась песком. Здесь опасно было находиться, а в селении кто-то жил, и спокойно держал ослов, и спокойно наблюдал надвигающиеся сыпучие пески, не трогаясь с насиженного места. Я насторожился.

- Слушай, девочка, а где ты взяла осла? - спросил я у нее, уже чувствуя, что ввязываюсь в нехорошую историю.

В душе я надеялся, что она ответит примерно так: "тут их целое стадо пасется, и совсем ничьи..." - настолько мысль об оставшихся людях была мне неприятна. Но, конечно, я уже понимал, что люди остались.

- Здесь, во-он там, - она показала рукой, - живет один старик. Он говорит, что песок живой, и не боится его. Как только песок подойдет к дому, он с ним поговорит, и песок посыплется обратно в дыру, из которой вылез.