Я хочу спать, я не могу здесь спать, хочу и не могу, хочу — и не могу, под землей, в тесной каморке размером с кладовку, где потолок валится на голову, а кривые стены обступают со всех сторон… только я не хочу, чтобы они видели, что я — не могу. «Никогда не показывай, что думаешь, что чувствуешь, чего хочешь. И вдвойне берегись выказать слабость» — отец, а вы смогли бы следовать своему уроку здесь?

Я — могу. Вы гордитесь мной, отец? Вы так гордились нами, когда мы не выдавали чувств — и презирали, до смерти презирали, когда случалось иначе. До смерти — и если бы это было шуткой. Увы.

Косой, я знаю, что от вас выдачи нет. Знаю, не вопрос. Будь спок! Только поговорить. Очень вперлось господину мэру узнать что-то про актера. Такого, белобрысого, из Невер-парка. Служба, сам понимаешь. Собачки не служат, собачки на сворках ходят. Так что за актер-то такой? Вот счастье-то будет, когда я приду назад и мэру скажу, что его актера трясучка прихватила… Не знаю я, что ему так уперлось, но вряд ли дело в банде поломанной. Это у господина мэра любопытство побегунчиковое обострилось, за казенный счет. Актер, говорят, не первый уже. Может, у них секта, а, Косой? Так что мне ему сказать-то, чтоб отвалился? Чего? Я столько не вклею. Да мне растереть, правда это или нет. Мне надо начальничку что-то сказать. Пусть будет секта, а?

Не знаю, можно ли здесь жить, если и можно — я не хочу. Самоубийство – смертный грех, но грех ли, если нет никакого Мира Воздаяния, а есть только этот: железный, громыхающий, ядовитый, но заселенный людьми, среди которых слишком многие оказываются друзьями; они вовсе не похожи на благородных, но, кажется, куда лучше наших владетелей помнят о том, что такое честь, долг, гостеприимство.