Крэл впервые увидел, что Нолан, мнение которого обычно воспринималось окружающими как нечто безапелляционное, сам ищет, пытаясь решить задачу, сложную даже для него. Крэл уже справился со смущением, старался противиться внутренней силе Нолана, огромному влиянию, какое он всегда умел оказывать на собеседника, и вопрос задал твердо:

- Неужели и вы разделяете заблуждение тех ученых, которые считают, что наука должна, вернее, может стать над или вне политики?

- Ответить на это трудно. Да, я считаю, что ученые могут много. Очень много, и я надеюсь... А вот порой... Я устал, слишком устал, и, может быть, поэтому мне иногда представляются тщетными все наши усилия. Но я креплюсь... Знаете, Крэл, я не люблю бесплодно терзаться по поводу зол нашего плохо устроенного мира и не принадлежу к числу тех ученых, которые негодуют, возмущаются, просто в ужас приходят, когда их открытия вдруг какая наивность! - политики используют для того, чтобы мир наш, и без того устроенный плохо, сделать еще страшней, еще отвратительней. Совесть у таких ученых очень чувствительна, стремление быть объективными безудержно. Совесть они успокаивают в доверительных беседах с единомышленниками, объективность проявляют, время от времени подписывая какое-нибудь очередное воззвание, и... и усердно продолжают плоды трудов своих вкладывать в пасть чудовища, именуемого милитаризмом. Разве это не отвратительно, разве вы, Крэл, хотите поступать так же?

- Разумеется, нет. Но мне хочется понять, почему ученые - я говорю о честных ученых, - все же продолжают насыщать чудовище, что побуждает их к этому?

- Только одно, - быстро ответил Нолан, - только одно: радость творчества, неукротимое стремление создавать.