Мы, видимо, слишком долго молчали, и Мантисса покраснела от негодования.
- Эх вы!.. - вздохнула она наконец и встала. - Противно с вами разговаривать! Ничего не делают, ни о чем не думают, ничего не хотят... Идите, механические вы граждане...
4
- Давайте кинем в шахматишки, - потягиваясь, сказал Борька. - А то ведь сдохнуть можно от безделья. Слышишь, Шурка? Разок тебя обштопаю - и тебе полезно будет, и мне приятно.
- Ладно, - согласился Шурик. - Играем на жвачку.
Сказал - и посмотрел на меня. Я медленно поднял глаза. Шурик, скромненький, тихий, в Борином старом костюмчике, встретил мой взгляд и завял.
Стало тихо. Я встал с кресла, подошел к книжным полкам, нашел "Виды Исландии" и начал рассматривать.
- Ладно, - сконфуженно сказал Шурик, а я стоял к нему спиной, - не на жвачку. Пусть тот, кто проиграет, выйдет на балкон голышом и прокричит: "Я Тутанхамон!"
- Иди ты, холодно, - поежился Борька. - Лучше на жвачку.
Я сел от них подальше, на диван, загородился книгой. Мне очень это дело не нравилось. Если Шурик и был человеком второго сорта, то только для Борьки, не для меня. Он был довольно хилым, низкорослым, страшно ленивым, отчего и в школе с трудом "успевал", и мы с Борькой по всем статьям его опекали. Самой судьбой ему предназначено было стать у нас мальчиком на побегушках, но он не стал. Даже Борька не осмелился бы им помыкать. И не только потому, что я не позволил бы. Имелось в Шурике что-то такое, что в старину называли "божьей искрой". Никто так не умел рассказывать, как Шурик: из ничего, с пустого места, с одной-единственной фразы. "В четыре часа утра к острову прокаженных медленно подошла тяжело груженная шхуна", - начинал он вялым, сонным голосом, и десять вечеров подряд мы слушали, затаив дыхание, историю, вся прелесть которой была в том, что Шурик сам не знал, чем кончится следующая глава.