— Пожалуй, нет, — сказал я. — Но…

— Хорошо, я понимаю, — прервала она меня. — Я просто хотела убедиться кое в чем. И я убедилась. Теперь пойдем отсюда, и ради бога, никаких вопросов, пока вы не просмотрите Запись.

— Запись? Что…

— Ее нашли во время раскопок на Крите. Она очень любопытна. Вы увидите ее. Идемте.

Она заперла за нами дверь.

Мистер Де Калб, как и древние греческие статуи, не выглядел на свои 47 лет. Скорее, он был похож на юношу. Высокого, прекрасно сложенного, его волосы были коротко подстрижены, лицо приятное, спокойное.

Никакие переживания и невзгоды не смогли избороздить морщинами его гладкий лоб. По всему было видно, что он прекрасно умеет владеть собой и подавлять свои эмоции. Это было лицо Будды — спокойное и сосредоточенное.

Но в глазах его была одна странность: я не мог определить их цвет. Они, казалось, были затянуты пленкой. Светло-серые, — подумал я. А может, серые. Или совсем бесцветные.

Он крепко пожал мою руку и опустился в кресло, вытянув ноги. Затем он хмыкнул и стал рассматривать меня своими бесцветными глазами. Во всех его движениях, дикции, манере разговора чувствовалось, что он презирает весь мир и всех людей, кроме себя самого.

— Рад приветствовать тебя, мистер Кортленд. Ты мне нужен. Не из-за твоего ума, которого у тебя не так уж много. Не из-за физических достоинств, которые наверняка пострадали в схватке с неумолимым временем. Но я уверен, что мы сможем работать вместе.

— Меня послали сюда взять интервью для газеты, — напомнил я.

— Нет, — Де Калб поднял палец. — Ты ошибаешься. Роберт Аллистер, издатель, мой друг. У него есть деньги, и он хочет, чтобы весь мир служил ему. Ты заключил с ним контракт, и теперь должен делать то, что скажет он. А он сказал, что ты будешь работать со мной. Ясно?

— Предельно. Только маленькая поправочка. Так я работать не буду. В контракте сказано, что я буду репортером. Но там ни слова не сказано о рабстве.