Несколько лет назад вот так Качан, тогда еще совсем молодой опер, под конец ночи пришел к нему в кабинет. Долго протирал очки…

В кабинете, как всегда вертелся кто-то из посторонних. Требовались какието графики, сведения… Инспектор службы принес очередную липу. Наконец, и он убежал. Они остались вдвоем. Игумнов уже догадывался о чем пойдет речь.

«Жена!»

Жена Качана — смазливая разбитная бабенка — работала на контейнерной площадке. О ней уже ходили разговоры…

— Сейчас позвонили с контейнерной, Игумнов. Там есть молодой мужик, стропольщик… — У него вдруг сломался голос.

Жену Качана вспоминали именно в связи с молодым стропалем…

— Их застали в пустом контейнере. Вдвоем…

Игумнов не дал ему продолжить.

— Молчи!

— Я должен выговориться…

— Не надо! Молчи!

— Мне некому сказать, Игумнов! Ты мне как старший брат!

— Я ничего не слышал! — Игумнов заорал: — Ты мне ничего не говорил, слышишь!.. Где Цуканов?! Пусть зайдет! Пойми! Вы помиритесь, а я останусь для тебя постоянным напоминанием… И вообще! Никому ни слова! Слышишь? Все! Иди, работай!

И вот теперь…

Качан, надвинув «бандитку» на глаза, снова протирал стекла очков. Куртка на нем была расстегнута… Он занимался очками особенно тщательно, когда у него щемило на сердце.

Игумнов знал Качана лучше, чем тот самого себя.

— Что случилось?

— Пистолет…

Игумнов понял.

— Где? — Все в нем оборвалось.

— В Домодедове на перроне. Получилось так…

Вскоре Игумнов уже представил себе всю картину.

Коммерческую палатку «Азас» в ночном длинном ряду подобных — с красочными корбками и экзотическими бутылками снаружи; с «торфушками», левой водкой — «осетинкой» внутри. Обледенелую — сколько ее не чисть платформу перед прибытием последнего электропоезда из Москвы; прикорнувшего на скамье Качана. Потом патрулей, начавшуюся разборку российсконигерийской наркомафии…