- Погодь, погодь, - прервал я поток непонятного гонева, - А вас тут много?

- Ну... в Углегорске тысяч уже семнадцать-восемнадцать, наверное. И в других городах живут. В окрестностях. На область тысяч пятьдесят наберется, как я думаю.

- И все из двухтысячного?

- Ага. Только дни разные. В какой день ты сюда попал, в такой и оттуда провалился. Сегодня двенадцатое октября там было?

Он ткнул перемазанным в масле указательным пальцем в потолок машины, словно подразумевая, что я свалился сюда с небес.

- Двенадцатое, - осторожно подтвердил я.

- А я сюда три года назад попал, четырнадцатого ноября. Двухтысячного.

- Не наступило же еще..., - растерялся я.

- Это у тебя не наступило, - снова ухмыльнулся он, - А у меня еще как наступило, три года назад.

- Погоди, погоди, - попробовал я зайти с другой стороны, - Ты что, хочешь сказать, что в двухтысячном в стране тысячи людей пропали? Десятки тысяч? И никто не чухнулся?

- Не, не так, - покачал он головой. - Все было не так.

- А как?

- Есть у меня один профессор знакомый, он как раз все это дело изучает, так он говорит, что пропадает людей немного. А вот вариантов действительности, из которых они пропадают, бесконечное количество.

- И...

- И все они, кто провалился в двухтысячном, сыплются сюда. Как в помойку. Он так и говорит, что мы в помойке времен и миров. Поэтому и Отстойником назвали вроде как.

- А тут же жил кто-то? Они-то где? - чуть не закричал я, чувствуя, как извилины начали заплетаться веночком вокруг мозга.

- А вот этого не понял никто, - сказал он, - Тут по календарям, машинам, станкам и прочему - сорок восьмой год. Одна тыща девятьсот сорок восьмой. А если смотреть по тому, насколько все это состарилось, то получается, как понимающие люди говорят, что оно все без присмотра было лет пять-семь, не больше. А то и меньше.