Два интерна выбили тогда дверь и добрались до Пирса. Они вытащили его, и, пока один из них накладывал на руки жгуты, Гарольд бормотал:

— Простите, простите...

Они пытались успокоить его, но он уже проваливался в беспамятство. Им было невдомек, что слова, произносимые им, предназначались не для живых, а для мертвых — брата и матери.

Теперь Гарольд, опустив глаза, стоял в комнате трудовой терапии с кистью в руке. В голове беспорядочно толпились мысли.

Он научился жить с чувством вины в душе, сознавая, что бремя сие ему придется нести всегда, и смирился с этим. Он был ответственен за смерть брата. Ничего тут не поделаешь: кошмар будет преследовать его всю жизнь. Он не сможет ни искупить эту вину, ни, увы, получить прощение. Чувство вины росло и отравляло жизнь, как злокачественная опухоль, порождая сны, похожие на выделения из созревших фурункулов.

— Доброе утро, Гарольд!

Он вздрогнул и быстро обернулся, едва не выронив палитру. Рядом стояла трудотерапевт Дженни Кларк и рассматривала его холст.

— Как будет называться картина, Гарольд? — поинтересовалась она.

— Мне кажется, это напоминает огонь, — ответил он. — Разве вы не видите языки пламени? — Гарольд взглянул ей прямо в лицо, а она пыталась смотреть в его единственный уцелевший глаз, избегая даже невзначай взглядывать на изуродованную кожу. Какое-то время она выдерживала его немой вопрос, потом снова перевела глаза на холст. И легко улыбнулась.

— Да, это действительно похоже на огонь, — мягко согласилась она.

Так они долго стояли молча, вдыхая крепкий запах масляной краски, пока Гарольд не заговорил снова.

— Мисс Кларк, вы когда-нибудь совершали проступки, за которые вам было стыдно?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба и застал ее врасплох. Она судорожно сглотнула и едва заметно нахмурилась.