Дым валил из детской, она уже видела пляшущие языки пламени, но, все еще не веря своим глазам, в ужасе трясла головой. Оттолкнув Гарольда, бросилась в комнату, в это огненное пекло. Пламя тут же опалило ей кожу, одежда на ней вспыхнула. Держась от матери подальше, Гарольд следовал за ней. Он видел, как она пробралась к кроватке и попыталась вынуть оттуда то, что еще недавно было ее ребенком... От Гордона остался лишь обуглившийся скелет. Одна рука выгорела до локтя. Из открытого рта вылезал почерневший, распухший язык. Всю плоть словно содрали с мальчика раскаленными щипцами. Под обуглившимся мясом белели кости.

Мать зашлась криком и прижала к себе то, что осталось от его брата. Ее собственные волосы горели, и комната наполнилась невыносимым зловонным запахом. Она повернула к Гарольду перекошенное страданием лицо и что-то прокричала, но из-за рева пламени он не расслышал слов. Когда Гарольд кинулся к двери, чтобы открыть ее, прямо перед ним взметнулся мощный язык пламени. Мальчик завизжал, почувствовав, как огонь с одной стороны опалил ему лицо. Кожа немедленно покрылась волдырями, которые тут же лопались. Огонь сдирал кожу со щеки, подбородка, и рубцы моментально твердели: казалось, кто-то ткнул ему в лицо пылающим факелом. Он ощущал, как что-то сочится по обожженной щеке. Левый глаз вылез из глазницы и, казалось, взорвался от невыносимого жара. Из лопнувших сосудов хлынула кровь, мгновенно спекаясь в свирепом пламени. Гарольд прижал руку к лицу и почувствовал, что теряет сознание, но боль не дала ему отключиться, и мальчику удалось прорваться к двери спальни. Волосяной покров на руках обгорел, а вздувшиеся вены под опаленной кожей, казалось, вот-вот лопнут. Он обернулся, чтобы взглянуть на мать. Стоя на четвереньках, она пыталась подползти к нему. От ее покрытого волдырями тела отваливались куски, обнажая кости. Волосы у нее сгорели. Указывая на него пальцем, она еще нашла в себе силы, чтобы провизжать:

— Это ты виноват!