— Ты по-прежнему считаешь его невиновным?

— Пожалуй. А ты?

Она раскрыла было рот, но потом плотно сжала губы и надолго замолчала. В конце концов девушка произнесла:

— Я уверена, что он ни в чем не виноват.

Коррогли попытался еще о чем-то спросить, но Мириэль приложила свой пальчик к его губам:

— Давай закончим, ладно?

Он лежал на спине, разглядывал замысловатые тени на белом потолке и размышлял о Лемосе. Коррогли чувствовал, что запутался и не в состоянии принять что-либо на веру. История о том, как резчик злоупотребил своей отцовской властью, представлялась ему одновременно очевидной и немыслимой. Он не сомневался в том, что Мириэль убеждена в похотливости своего родителя, но, даже будучи влюбленным, Коррогли никак не мог решить, можно ли считать рассудок Мириэль полностью здоровым, а потому не знал, насколько можно доверять ее словам. Да и не только словам, но и ее обильным ласкам. Ему хотелось бы считать, что Мириэль искренна с ним, однако всякий раз при встрече у него возникало подозрение, что он нужен ей как подручное средство. Только вот для чего?

— Тебя что-то тревожит? — спросила она. — Не надо. Все будет в порядке.

— Между нами?

— Тебя беспокоит именно это?

— Среди прочего.

— Я не стану сулить тебе вечного блаженства, но попробую приноровиться к тебе.

Коррогли собрался было спросить, почему «попробую» и что ее к тому вынуждает, но вовремя вспомнил, что она не терпит, когда на нее оказывают давление.

— Хватит беспокоиться, — повторила она.

— Не получается.

— Получится. — Ее рука скользнула по его груди вниз, к животу. Обязательно получится.

На следующее утро, несмотря на возражения Коррогли, суд продолжил заслушивать свидетелей обвинения. Мервейл пригласил на свидетельское место Мириэль Лемос и предъявил присяжным документы, подписанные Мардо Земейлем и Мириэль. Это было завещание, по которому в случае смерти жреца Мириэль отходил храм с землей и всеми постройками. Помимо самих документов, которые Мервейл добыл в городском архиве, он позаботился и о доказательствах их подлинности.