В жарком подводном мраке качались тени, хватали ртами спертый воздух.

- В одном из вагонов... по независящим... - продолжил голос. - В общем скончался... Значит так, тут у нас один пассажир помер. Спасибо всем за внимание и имейте хороший день.

Кто-то в отчаянии бился, сопел; кто-то приоткрывал верховину вагонного окна. Стало хуже - потянуло жаром и гарью. Блондинка стонала; Матвея прошиб пот, путались мысли; дышать было нечем. Поезд стоял. Взахлеб заплакал ребенок; срывался в истерику. Так же чувствовал себя каждый в вагоне. Казалось, сейчас сорвется общая паника и тогда... Истекали одни сроки; подкатывали другие - угроза неизвестного возрастала... На крайнем пределе, если ни что иное, молитвы блондинки были услышаны - разом взревели моторы, вспыхнул свет. Тряхнуло. Тронулись. Пассажиры зааплодировали, как в самолете, произведшем посадку. Вокруг можно было видеть по-детски счастливые лица - нечастое зрелище в Нью-Йорке, особенно в сабвее.

В этот момент широко распахнулась тамбурная дверь, и некто долговязый вошел, декламируя: - Братья и сестры, перед вами - круглый сирота. Предан мамой, папой и Бельм домом... Матвей не раз уж встречал этого черного; у него были складные тирады с фальцетом; они могли бы сработать и в подмосковных электричках. - Помогая мне, вы спасаете себя. Очнитесь заблудшие души. Декламатор был в габардиновом плаще, явно с чужого плеча, одетом, похоже, на другой плащ. Из карманов торчал Нью-Йорк Таймс и детская бейзбольная бита. Вслед за чтецом, когда он уже гудел в соседнем вагоне, потянулись китайцы-коробейники с жизненноважными товарами: гуделками уйди-уйди, самозвенящей телефонной трубкой, для тех, кому никто не звонит, со жвачками и с мини-блокнотами... - Ван-далла, ван-далла... - механическими голосками объявляли китайцы единую, в доллар, цену.

За окном, по платформе, тащили труп умершего в черном пластиковом мешке. О недавнем казусе, впрочем, уже позабыли. Замельтешил обычный театр теней; закружилась карусель забот и будничных соображений.