И прежде, чем он, роняя вездесущие очки, бросился на бородатого, то захлопнул дверь.

- Реформация, мать их... Так раз так...

- потерял терпение Станислав.

- Чего? - не понял его сокамерник.

- Широкое общественное движение, по-латински - это преобразование, в Европе шестнадцатого века.

Говорят, носило, в основном, антифеодальный характер. Вот только крестьянство что-то не торопится освобождать своих союзников, - сострил в ответ психолог.

- И органы тож, - недовольно подтвердил Павел.

- Какие органы!? Перекреститесь лучше.

Вы, может, и Михайло Афанасьевича не читали?

- Нет, не читал никакого Афанасича, и Василича тоже не читал. А чего?

- Вы бы попросили при случае немного чернил у Лютера, они вам еще пригодятся... - предположил Станислав.

- Заявление в посольстве я всегда успею накатать, фрицы недобитые. Я никак не пойму, от вас-то им что надо.

Ну, обидел я барона - с меня и спрос. Вы-то в стороне стояли.

- Я им нужен, как свидетель, - отозвался психолог.

(Сцена третья. И Свет и Тьма.)

Дверь скрипнула, тяжело сдвинулась с места. В проеме возник невозмутимый сторож и поставил на пол котел с похлебкой. Павел выругался - в мутной жиже виднелась лишь одна ложка.

- Не расплескайте! Я проголодался! - предупредил собрата Стас.

- Суп-то, похоже, из концентратов?

Может, у них тут эта, продовольственная реформация? - зашептал ехидно Павел, отхлебнув из котелка.

- Тсссс... Микрофоны, - едва приоткрывая губы, под нос пробурчал Станислав. - Вот дураки! - уже громко сказал он, разглядывая ложку, Говорил я этому режиссеру, если снимать крупным планом - мигом нержавейку признают. Ну, где вы видали при Реформации такие чистые, блестящие котелки? Эй! Стоп камера!

Дверь снова отворилась, бородатый сторож отошел в сторону, жестом приглашая их следовать за собой.

- Давно пора, - мне сына из детского сада забирать ровно в шесть. обрадовался Павел. - И чтоб я еще согласился на частную студию работать? Ни фига!