— На целых пятнадцать лет, — с достоинством возразил Игорь, — так что я всего лишь пожилой мужчина. В самом расцвете сил. А вот кое к кому за бестактные высказывания сейчас будут применяться гибкие меры. — Выбросив назад жилистую руку, он легко поймал двумя пальцами ухо не успевшего улизнуть Лэна. — Тебе куда крутить? — деловито поинтересовался он, — по часовой стрелке или против?

— А может, лучше купаться пойдем? — выдвинул альтернативу Чингиз. — А с охламоном после разберемся.

— Купаться — это мысль, — поддержал его Падла. — Сегодня что-то особенно припекает. Ольга, — повернулся он к все еще сжимавшей пивную бутылку Ноновой, — вот постоянно забываю у вас спросить: вы вообще-то плавать умеете?

Ольга, конечно же, завелась с пол-оборота, и на фоне гневных замечаний никто не услышал, как Чингиз, наклонясь к уху Егора, одними губами прошептал:

— Вот что, приходи после ужина в подвал. Есть серьезный разговор.

Егор кивнул, и, кинув Чингизу быстрый взгляд серых глаз, сейчас же усвистал вслед за пацанами, на пляж. И Чингиз так и не понял, чего же было в нем больше — недоверия или надежды?

Здесь оказалось зябко и сыро, забранная тонкой решеткой лампочка давала ровно столько света, чтобы не расшибиться впотьмах о груды странных предметов, острыми углами выпирающих отовсюду. Из бетонных стен вырастали ржавые перекрученные штыри, по углам топорщилась липкая плотная паутина, вдали громоздились рядами какие-то непонятные ящики. Где-то вдали чуть слышно капала вода.

По телу моментально забегали мурашки, и Егору тут же захотелось подняться наверх, переодеться в зимнее, но, подумав, он решил не тратить время — слишком сильным было охватившее его тревожное ожидание.

— Сюда иди, не споткнись только, — послышался приглушенный голос Падлы, и Егор пошел на звук, узким коридором меж картонных коробок и сложенных стопками кирпичей.

Падла с Чингизом сидели на потемневших от времени и сырости досках и хмуро курили. Рядом громоздилось нечто — Егор так и не сумел подобрать ему названия. Какие-то толстые спутанные провода, похожие на щупальца осьминога, ползущие из железных ящиков, торчащие под немыслимыми углами печатные платы, вакуумные лампы, как в древнем радиоприемнике, а в центре всего этого — ободранное зубоврачебное кресло.