Грандель обслуживал клиента, когда вошел Ламбер. Ни улица, ни дом, знавшие, очевидно, лучшие времена, не выдавали, что этот антикварный магазин - один из старейших и самых известных в Париже. Выставочный салон - длинный и узкий - уже давно не ремонтировался. Большинство картин на стенах были отличными копиями работ старых мастеров, но среди них висели и подлинники известных современных художников. На застекленных витринах лежали старинные гранатовые украшения, серебряные и золотые браслеты, на столиках и полках стояли фигурки из слоновой кости, часы в стиле рококо, фарфоровые вазы, расписные шкатулки.

Проводив клиента до двери, антиквар направился к Ламберу. После первых же слов репортер понял, что за человек Грандель. Ему был хорошо знаком этот холодный, равнодушный взгляд, эта высокомерная складка у рта.

- Если я скажу вам, что не знаю никакой Эреры Буайо, то так оно и есть. Еще что-нибудь?

Ламбер сдержался. "Почему все-таки Грандель отрицает знакомство с Эрерой? - подумал он. - Ведь эта Фротье, консьержка с улицы От, язвительная, тощая, сварливая старуха с пучком редких волос на голове и пронзительными птичьими глазками, наверняка говорила правду, что частенько видела Эреру в обществе Гранделя, обычно столь пьяной, что она, видимо, даже не соображала, что творил с ней такой сластолюбец... "

- Жаль, что вы не знакомы - много потеряли. - В голосе Ламбера звучало неподдельное сожаление. - Она была великой певицей, ее приглашали даже в нью-йоркскую "Метрополитен-Опера". Ну, а некий дом на улице От вам известен? Или о нем вы также ничего не слышали?

Грандель стоял перед Ламбером спесивый, тучный, с налившимися кровью, выпученными глазами - добрый центнер изысканно одетой надменности с огромной жемчужиной в галстуке, стоившей небольшого состояния. Какой-то репортер был для него не важнее прошлогоднего снега.

Наконец он решил снизойти до ответа.