Я хохотал.

Хохот бил во встречный ветер, как голова свихнувшегося заключенного бьет в дверь камеры-одиночки.

Думать о брошенных на произвол любви двух счастливых парочках было больно. И чтобы не расплакаться от жалости, я расплескал по своей многострадальной крыше пару бочек шизового хохота, предоставив его жадному огню напалмом вычистить боль вместе с памятью о том, что где-то есть люди, родившиеся там же, где и я, думающие так же, как я и, и знающие то же, что знаю я.

Я хохотал, выжигая из памяти все общее, что у меня было с ними – то, что я знал, то, как я думал, и то, откуда я. Я хохотал, вбивая хохот во встречный ветер, царапающий глаза и сдувающий за спину и в прошлое вонючий дым.

Через полчаса ветер погасил последние язычки нервных смешков, я заткнулся трубкой и посмотрел вокруг.

На пустынный пейзаж, голый и невыразительный, как порнография, смотреть было неинтересно. Тогда я осторожно заглянул в себя.

Внутри было пусто.

Пустыня была снаружи.

Пустыня была внутри.

Где– то на горизонте внутреннего пространства кучками лежали какие-то воспоминания и идейки, но я, сам я, был Никто из Ниоткуда.

Я потянулся к мешанине собственных картинок и идей и стал лениво лепить из них нового себя, время от времени выныривая из этой мешанины для поправки курса лошадей.

Сумрак воспользовался тем, что я оставил его в покое и перешел на ленивую рысь. Прихваченная из стойла солнечников рыжая лошадь, которую я обозвал Пламя, послушно, по причине привязанности к Сумраку, бежала рядышком.

Некоторое время спустя новый я понял, что курс мой лежит к каравану. Покопавшись в памяти, я нашел воспоминание, в котором была девушка, которую мне захотелось спасти. Вспомнить, зачем я хочу ее спасти, я не успел – Сумрак вывел Пламя и привез меня к колодцу, и пришлось обратить внимание наружу, чтобы напиться.