Сильный удар по ноге отбросил меня, но тело уже почувствовало влагу и вцепившись в черную шкуру и рванулось, подставляя рот.

Влага, липкая, соленая, залила лицо, шею, грудь, а я пил, пил, захлебывался, пил, пил, отплевывался, пил, пил и влага становилась силой, раздувающей меня, разбрасывающей меня во все стороны.

Я стал больше тела и увидел его со стороны. Оно дрожало, заливаемое кровью моего коня.

Я стал больше коня и других лошадей. Они, другие лошади, стояли и им было страшно и одиноко. Я велел им лечь и уснуть. Они легли и уснули.

Я стал еще больше, и в меня попало тело Эрмы и она сама. Тело мелко тряслось и жалобно скулило. Эрме было очень, очень плохо. Ее ярость сдалась в плен ее слабости и стала ее страхом. Страх и бессилие вместе накинулись на Эрму, сделав ее маленькой-маленькой, загнали под темечко, ослепив и оглушив, и пытали, пытали. Пытали, наслаждаясь беззащитностью пленницы.

Мне стало ее жалко. Так жалко, что я сразу перестал расти и чуть не сжался до размеров тела, чтобы поплакать.

Вовремя вспомнив, что я большой и в тело не влезу, я решил, что не буду плакать, я просто напою ее.

Тело сорвалось реализовывать мой план – переносить ее тело под поток влаги. Я захотел, чтобы она напилась, и ее тело стало пить, и я почувствовал, что Эрма начала разрастаться, как и я. Я понял, что у нее все будет хорошо, и стал расти дальше.

Вырастя примерно до километра, я увидел десяток тел в черном, медленно и трусливо крадущихся по нашим следам. Хмыкнув, но не телом, а так, от чего вздрогнули не только трупоеды, но и кони и Эрма, я двину свое тело. Подобрав топор, оно унеслось в обход.

Пока оно быстрым легким галопом оббегало широкий крюк, передний трупоед заехал на бархан, у которого лежали кони, и выглянул из-за верхушки.

Я уменьшился, потому что мне стало интересно, что он увидел. А он увидел, как Эрма, зашевелившись в луже крови, попыталась сесть, упала, придавленная кольчугой и с рычанием стала ее стягивать.