– А из остальных семидесяти четырех процентов сорок восемь пропадают без вести. Из которых сорока восьми, по слухам, половина рано или поздно обнаруживается в живых.

– А половина, значит, не обнаруживается?

– Ага. – согласился он и посмотрел, как я засовываю в карман дымящуюся трубку.

– Что сеанс молитвы закончен? – с хитренькой усмешечкой поинтересовался он.

– Ага. – очень серьезно подтвердил я. – Счас начнет действовать.

На поясе у прапорщика пискнуло.

Он замер. Потом посмотрел на маленькую коробочку, висящую на ремне, а потом поднял на меня стекла очков. В стеклах читалось, что он жутко хочет перекрестится, но не знает, как это сделать. Не сводя с меня очков, он осторожно вытянул из коробочки шнурок, воткнул конец шнурка в ухо и почти испуганно сказал:

– Старший прапорщик Кляц.

В ответ ему сказали что-то такое, что он, сорвав очки, вперил в меня бешеный взгляд бледно-желтых глаз и проревел:

– Нештатная 46!! Текущий пароль?!!

– Не знаю. – испуганно промямлил я, но, похоже, ему ответили прямо в ухо, поскольку он чуть смягчил взгляд и продолжил переговоры.

– Как – все бросить? У меня тут тело без документов… Может, и дойдет, а может и потеряется… И что с того, что и так полно потерянных? Этот сырой, как нимфетка в мужской бане…

Я радостно осклабился комплименту.

– … Ладно, уговорили, сэр. Только под запись приказа…

Выслушав ответ, он опустил взгляд на кончики моих ботинок, проутюжил меня им до макушки и рыкнул:

– Имя?

– Тивсол Харш Трокли

– Тивсол Харш Трокли. – повторил он и, выслушав что-то, выдернул провод из уха. Дав ему втянуться в коробочку, он нацелил взгляд мне в переносицу и зарычал:

– Вам временно присвоен статус рекрута, номер сто шесть, транзитный! В случае неявки в центральный приемно-распределительный пункт полка в течении десяти часов вам автоматически зачисляется побег, и двадцать лет каторги! И там…