Я усмехнулся, и уселся в дальнее кресло. Вернее, попытался усесться, провалившись по пояс в скрипучих кожаных подушках. Братишки, отдуваясь, расположились у погашенного камина, который служил скорее украшением, нежели предметом меблировки.

Не прошло и пяти минут, в течение которых я успел вздремнуть, в кабинете появился паПА.

— Собрались?

Я встрепенулся, собираясь поздороваться, но паПА остановил меня легким движением руки.

Потом, так потом.

Слегка сутулясь, паПА прошел к своему столу, сел и стал молча нас разглядывать. Я слишком хорошо знал его, чтобы определить, что вслед за этим внимательным взглядом последует нечто серьезное. И хотя тема разговора была в общих чертах известна, ожидание было томительным. Одно дело слышать о предстоящем событии от братьев, которые могли и приврать. Совсем другое, от паПА.

— Итак… — паПА переместил свой взгляд на поверхность стола, на котором лежали ворохи бумаг, — я собрал всех вас вместе, чтобы объявить о своей последней воле.

Большие, напольные часы, стоящие за столом отца сначала тихо щелкнули, потом, наполняя кабинет густым, сочным звоном, отзвонили ровно шесть раз.

ПаПА подождал, пока звон не затихнет среди стеллажей с книгами, и продолжил:

— Как вам известно, дети мои… — один долгий взгляд на нас, на детей его, — … время движется слишком быстро. Никто не знает, что нас ждет в пути. Какие сюрпризы готовит судьба. Сегодня мы на коне, а завтра обратимся в прах.

Мы, три брата, молчали. Перебивать паПА во время его мысле изъявлений считалось неприличным.

— Дети мои, — голос его стал суров и холоден, — Дети мои! Хочу умереть я в сознании того, что дело мое находится в надежных руках.

— Отец, ты что? — не выдержал Вениамин, который на правах старшего имел право иногда перебивать отца и задавать неуместные вопросы.

ПаПА не обратил никакого внимания на старшего. ПаПА продолжал: