Кузьмич, припадая на одно крыло, взмыл к потолку и приземлился на край плафона. Там, изредка бросая на меня недружелюбные взгляды, он стал расправлять помятое крыло.

— Так почему же это я трепло и так далее? — заело меня!

— А потому, что врать больно горазд, — сообщил Кузьмич, присаживаясь, — Я тут давеча в Большой Галактической Энциклопедии поковырялся.

— И что?

— А то! Наврал ты мне про дядю Пушкина.

— Ну-ка, ну-ка! — возмутился я. Меня, все детство проведшего в библиотеке паПА, смеет обвинять какой-то таракан? Ну не таракан, а бабочек, какая разница.

— Никакой он, во-первых, не дядя, — Кузьмич поймал тему и теперь у него это надолго. Пока не выговорится, — У него свой дядя был. Строгий, но справедливый и честный, только болел часто. И не был Пушкин революционером. И не держит он за пазухой гранату.

— Хм! — сказал я, — А за что же ему тогда памятник поставили? И дорожку из марсианского камня выложили, чтоб травой не зарастала? За глаза красивые. Гранату он за пазухой держит. Уверен.

— Нет, — Кузьмич покачал головой и поболтал ногами, — Не гранату, а томик стихов. Поэтом он был. Точно. Был он, понимаешь, невольником чести, и погиб от клеветы толпы. Толпа в то время ни хрена в поэзии не понимала. Как ты, командир.

— Хорошо, — согласился я. С Кузьмичем трудно не согласится, — Пусть поэт. Я же не могу всего знать. И, вообще, ты к чему этот разговор завел?

— А к тому…, — бабочек, позабыв про обиды, спустился вниз и примостился у меня на плече, — Вот песня… Да не буду я петь больше… Ее народ сочинил. На века. Пушкин тот же. Помнят его, в энциклопедии прописан. А вот про нас с тобой, командир, кто через века вспомнит? Кто песню о нас сложит? А? И я не знаю.