Да, - грустно согласился Симагин, протягивая ей остаток кр-рэнделя. - Крымского поражения я этому паразиту все детство простить не могу. - И, совсем ерничая, добавил: - Проливы опять же...

- Да ну тебя, - с готовностью улыбнувшись, Ася аккуратно откусила у него из руки. Нет, подумала она. Сейчас вовремя. Тоже в кавычках - как бы в струю. Упрекнуть прямо она так и не могла. Да и не в чем, не в чем. Не в чем, хоть плачь. Но ведь не только он ее создал. И она его. И когда он распоряжается собой - значит, и ею. Всем, что в нем от нее. А это нечестно. Хотя упрекнуть нельзя. Тогда подучится, что она создавала его для себя Корыстно. А это неправда. Для него. И для всех. И он может Делать, что хочет. Но ведь больно - он должен знать. Ведь смертельно потерять ту громадную, главную часть себя, которую он унесет, если уйдет. Но упрекнуть нельзя. Только в кавычках

- А вот еще мудрая мысль, - сказала она. - Еще более Древняя и потому еще более мудрая, - и она на память медленно проговорила из Экклезиаст: "Иной человек трудится мудро со знанием и успехом, и, умерев, должен отдать все человеку' не трудившемуся в том, как бы часть себя, - она, словно заклиная заглянула Симагину в глаза: - И это суета и зло великое".

Обидела, с ужасом подумала она, еще не договорив. Его лицо смерзлось, ушло. Она задохнулась от ненависти к себе. Тщеславная бестактная дура! Симагин спрятался в чашку с чаем - обеими руками поднес ко рту, почти нахлобучил на лицо, шумно прихлебнул и сказал:

- Вкусный какой.

Она хотела что-то нейтральное ответить, но не нашлась Он опустил чашку и некоторое время смотрел, как млеет за окном белая ночь. Потом попросил вдруг:

- А теперь, Асенька, (еще это напомни, пожалуйста, ну указательными пальцами он растянул глаза к вискам, шутливо изобразив монголоидность. - Про ларцы.

У Аси гора с плеч свалилась.