- А Вербицкого ты бросила? - спросил он, отдышавшись украдкой.

- Угу.

- Тебе ж нравилось то, что я раньше давал, - насупился он. Из школьного... Сама говорила: какой одаренный.

- Он был талантлив, бесспорно, - сухо ответила Ася. - Мне действительно нравилось, Андрей. Но теперь что-то ушло.

- Ребенком быть перестал, - ехидно ввернул Симагин и укусил бублик, испачкав в масле кончик носа. Вытер тыльной стороной ладони.

- Кстати, может быть, - Ася серьезно глянула на него. Слова, слова, а под ними - скука.

- А это - не скука?! - уже не на шутку возмутился Симагин, тряся обеими руками в сторону Тютчевой. - Того нет, этого нет...

- Да ты что - совсем тупой? - разъярилась Ася. - Сравнил! она поспешно залистала книгу. - Вот послушай сюда. Какой глаз, какая четкость! Мозгом же думала, а не карманом... Ага, вот. Это про Николая. "Это был худший вид угнетения - угнетение, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, на его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат..." Ах, почему мне бог не дал!

- Она славянофилкой числится, да? - спросил Симагин.

- Тьфу! Классификатор! Она умница, и все! - Ася перевернула страницу. - "Отсюда всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом. Вот что сделал этот человек, который был глубоко и религиозно убежден в том, что он всю жизнь посвящает благу родины, который проводил за работой восемнадцать часов в сутки. Он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели права на них указать, ни возможности с ними бороться. И вот, когда наступил час испытания, вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась, как дым". Дай куснуть, тоже хочу. Ты так аппетитно лопаешь...