И вот два дня промелькнули стремительно, и наполнялись эти дни невиданным даже на фронте напряжением, и радостью в тоже время. Какую же любовь чувствовал Иван к родным своим, да и ко всему наполненному благоуханием пышной листы и яблок Цветаеву!

А привычная канонада гремела со всех сторон и казалось тогда Ивану, что их Цветаев, это последний островок в огромном океане боли и смерти, и волны этого страшного океана идут приступом на его зеленые, такие тихие и мирные улочки, ревут уже где-то над их головами и поглотят их вот-вот... "Но наш дом то не поглотят,! Да чтобы то, что видел я там и в мой дом проникло... да нет, не возможно такое, я такого не допущу!"

На второй день от своего возвращения он стоял в саду у вишен, вслушивался в трескучие трели птиц в которых беспомощно тонул гул смерти. Неожиданно со стороны улицы раздался знакомый голос:

- Никак, Иван Петрович. Да, и впрямь он! Вернулся! Ну, брат!

Он обернулся на эти, вырывающиеся скороговоркой слова, и увидел стоящего на залитой светом яркого дня улице приятеля своего Свирида Максимыча. Свирид этот работал в их больнице кладовщиком, знал латынь, французский и немецкий и вечно ворчал, что его кто-то недооценил, и что жизнь его проходит впустую. Жил он холостяком, в полном одиночестве - даже никакой домашней живности не завел он. Человеком, тем не менее, он был умным, начитанным и мог подолгу рассуждать за кружкой пива с приятелями на разные философские темы. Слушать его было интересно, только вот потом ничего кроме головной боли от этих ветвистых размышлений не оставалось. К тому же говорил он всегда очень быстро и сам часто запутывался в своей речи.