- Так ты вернулся Иван, вот не ждали! Ну что, насовсем? Ну рассказывай, а впрочем не надо - ничего не говори, и так каждый день это по радио слышим. Ну навоевался, стало быть? Ну и правильно, повоевали и хватит глупостями заниматься, да? Ну ты уже подумал, чем теперь заниматься то будешь? Ну, Иван Петрович, ну что ты там встал, ну выходи, пройдемся, поговорим. Тут такие дела-перемены, понимаешь, большие ожидаются. Выходи, пойдем пройдемся!

- Ты знаешь, Свирид, никуда я сейчас не пойду, - нахмурившись, негромко произнес тогда Иван, раздраженный этим пронзительным, быстрым с каким-то внутренним надрывом голосом. Он наслушался уже таких голосов на фронте и хотел сейчас только тишины и влитого в нее пения птиц.

- Ну и ладно, - обиделся вдруг Свирид, - ну и оставайся! Я то думал ты друг. Сто лет не виделись, а тут те на, как чужой я тебе. Да, так что ли? Ну и ладно, ну и стой! А то бы пошли, поговорили, надо ведь решить, какую работу при новом порядке выполнять будем. Ты ведь дома то сидеть не будешь? Бездельничать то не будешь, немцы то порядок, да трудолюбие уважают. Ну-ну! Я к тебе еще зайду на днях.

И вот весь остаток дня и ночь провел Иван в мучительных размышлениях и сомнениях. Проклинал он и Свирида и себя. "Он то слабак, но и я не лучше его оказался. Вернулся, домой мне захотелось, в теплый уголочек да в объятия жены! А кому не хочется то - каждый бы из того ада в свой рай домашний и убежал бы. Но ведь все равно сражаются люди в этом месиве кровавом, а остаются такие вот слабаки, как Свирид, да я. Ну Свирид то он ясно приспособиться, немцу выслуживаться станет, а я то никогда не стану, может и бороться с ним стану, а что - найду единомышленников..." - так размышлял он и все ж накатывалось на него временами раскаяние в том, что он бежал, дезертировал и хватался от тогда за голову и стонал.

Постоянно росло напряжение, и хоть никто об этом в доме не говорил - все знали, что фашистские части могут войти в город в любую минуту...