В поезде включили свет. Сразу в вагоне стало уютнее и как будто даже теплее. Пассажиры, сидевшие до того неподвижно, завозились, устраиваясь на ночь.

Вагон был «комбинированный», и Юрию досталось сидячее место в углу возле столика. Это, впрочем, не очень огорчило его. Спать не хотелось, а сидя с полузакрытыми глазами, прислонясь к стенке и мерно покачиваясь в такт с перестуком колес, легче было перебирать в памяти и приводить в порядок все впечатления последних дней.

Живо вспомнилось, как несколько дней назад вместе с врачом он сидел в больнице около кровати неизвестной девушки, дожидаясь, когда сознание вернется к ней и можно будет допросить ее… Часы проходили за часами; врач сокрушенно качал головой и разъяснял, что при такой тяжелой травме головного мозга трудно рассчитывать на благоприятный исход, но Юрий не терял надежды. Он пристально смотрел в темное рядом с марлевой повязкой лицо, и ему казалось, что он улавливает легкое дрожание ее бледных запекшихся губ. Несколько раз наклонял ухо к самому рту девушки, надеясь разобрать хотя бы одно произнесенное в бреду слово.

И вот расслышал какую-то одну фразу, все время повторявшуюся среди невнятного бормотания умирающей. И от этого частого повторения слова приобрели наконец смысл. «Беловодская, сорок восемь», — явственно услышал Юрий и тотчас же записал эти слова в свой блокнот. Похоже, это был чей-то адрес, крепко врезавшийся в память… Но больше ему ничего не удалось разобрать. Через сутки девушка умерла, так и не придя в сознание.

«Беловодская, 48» — был единственный ключ к тому, чтобы установить личность неизвестной. Ее нашли на рассвете 27 сентября на окраине города, вблизи виадука, переброшенного через железнодорожное полотно, с пулевой раной в голове. По-видимому, она была ограблена — все карманы пальто вывернуты, а сумочка валялась рядом совершенно пустая, — хотя по ветхому платью трудно было предположить, чтобы она имела при себе какие-либо ценности.