— Нас увозят из лагеря, — отвечала девушка.

— Не может быть! Откуда ты знаешь?

— Нам приказали собираться. Завтра утром подадут машины… А разве…

Она схватила его за руку, и Кузьмин почувствовал, как дрожат ее худые, огрубелые и красные от щелочи пальцы.

— Разве вас не предупредили? Значит… значит…

Кузьмин отрицательно покачал головой.

— Значит, тебя оставляют… а я… звери, звери! Будет ли конец этому издевательству? Почему они не пускают нас домой? Миша! Скажи, почему? На что мы нужны им?…

— Верочка, успокойся… Ничего они не сделают с нами! Ты знаешь, наши уже в Брюккенау. Может быть, тебя еще не успеют увезти… А если и увезут, я скажу… я потребую… я понимаю, тут какая-то грязная политика… кому-то надо показать, что советские люди не хотят возвращаться на родину. Ты же читала, что они пишут в своих паршивых газетенках… Но ничего у них не выйдет! Вот увидишь. Наши помогут, вызволят всех!

Резкий металлический удар прервал его слова. Верочка, плача, прижалась к Кузьмину.

— Проклятье… опять уходить… Миша! Они же могут увезти бог знает куда… когда же мы встретимся? Как найдем друг друга? Что делать? Научи!

— Где бы ты ни была, требуй возвращения на родину. Это твое право! А там уж ничто не помешает встретиться… Ты ведь знаешь адрес…

— Да, да! Парамоновы… в Орежске, Беловодская, 48…

— Тот из нас, кто первым вырвется отсюда, сообщит о себе. Орежск не был в оккупации, я знаю… Кто-нибудь из Парамоновых, наверно, продолжает жить там. Это — хорошая семья, я рассказывал тебе… Они помогут тебе устроиться. Ну, не надо плакать… Веруся! Слышишь? Мы встретимся, встретимся!

Удары гонга повторились.

— Надо идти… Пойдем, Веруся, и будем крепиться оба!

Он бережно взял девушку под руку и довел до входа в барак № 6, где уже стоял, расставив ноги, американский сержант и, точно проводник у дверей вагона, отмечал в книжке каждого возвращающегося с работы.