Сюда приходила Верочка, девушка из 6-го барака; здесь только и удавалось им встречаться. Они мало говорили, вспоминать прошлое было невыносимо тяжело, а будущее представлялось темным. Надежда, вспыхнувшая год назад при вести об окончании войны, начинала гаснуть; на все требования заключенных о возвращении на родину администрация лагеря отвечала молчанием; но зато лагерь стал наводняться газетами и листками на всех языках, писавшими о царящей в странах Восточной Европы разрухе и безработице, о том, что только в зоне американской оккупации «перемещенным» гарантирован постоянный заработок, о том, наконец, что вернувшиеся из германского плена подвергаются на родине репрессиям и т.д. Большинство заключенных не верило этой вздорной клевете, но кой на кого она производила впечатление. Потом появились вербовщики: они на все лады расхваливали замечательные условия труда и райскую жизнь в странах Латинской Америки и уговаривали подписать контракт, показывая журналы с изображением смеющихся полуголых девушек среди зарослей банана.

Кузьмин не слушал вербовщиков, отмахивался от них, как от надоедливых мух; не слушала их и Верочка; оба они предпочитали с утра до вечера гнуть спины — один в штреках шахты, другая — в лагерной прачечной, и ждали того дня, когда снова увидят березы в родных смоленских лесах… Как ни старались американцы изолировать лагерь от всего внешнего мира, вести о том, что в Западной Германии работает советская комиссия по репатриации, доходили и до окрестностей Брюккенау.

Сегодня, как и всегда, торопясь на свидание с землячкой, Кузьмин собирался сообщить ей, что в Брюккенау видели группу советских офицеров (об этом говорил ему чех, шофер грузовика, отвозившего рабочих на рудник). Кто знает, может быть, не сегодня-завтра они посетят лагерь, и тогда!… Но увидев расстроенное лицо Верочки, ее покрасневшие от слез глаза, он сразу почуял неладное.

— Ну… что ты? — спросил он, и голос его осекся от волнения.