— А при том, Акинфушка, — назидательно ответствовала адвокатша, — что когда бы я не была атеисткой — не по убеждению, а по партийной принадлежности и общественному статусу—я бы стольких небезнадежных людей сумела Богом отмыть!

— Ну это ты, мать, зарапортовалась, — присвистнул следователь. — Это в наших-то судах? Мне ли тебе про них рассказывать! Что ж, прости, если разбудил. Сон какой-то чудной приснился, вот и вспомнил твои слова. Да-а, старость не радость… А говорила ты хорошо, душевно.

— Постой, постой, Григорьич, — потеплел голос польщенной адвокатши, — я из-за Фомы Довгаля не успела сказать…

— Опять ты про Фому?

— Нет, про Ерему, — рикошетом парировала собеседница следователя. — Наука чиста, потому что отвлеченна. Ей нет дела до людей. Великие открытия случались под яблонями и в ваннах. Глупость — двигатель прогресса. Многие, если не все короли были олицетворением зла, и если бы появился идеал, он непременно был бы охаян глупостью. Вот поэтому существуют «висяки» — доморощенный циник Шершавин в пассаже о сверхъестественном не так уж и не прав.

Акинфиев просто жаждал возразить, но холод давал о себе знать. Адвокатша словно поняла это и явно задалась целью разогреть серое вещество своего собеседника. Началась лекция о мудрости, бренном теле, вечной душе, божественном и дьявольском начале в человеке.

— Сколько мне до пенсии осталось, Ксения? — прервал следователь поток красноречия.

— Тогда не терзай себя, закрывай «за недостаточностью улик» и готовься сдирать подковы, — мигом спустилась адвокатша с небес на землю.

— Других способов не вижу, — вздохнул Акинфиев.

— Ну почему же? Через одну точку проводится множество прямых линий, а через две — только одна.

— Ах, вот что! Предлагаешь дождаться второго убийства?

— Предлагаю выпить рюмочку кальвадоса и идти служить нашей хитрой Фемиде. Кстати, я до сих пор не понимаю, как в ней уживались справедливость и дар предвидения и почему эта слепая мадам не предотвращала того, что ей впоследствии приходилось взвешивать на весах? Ну да ладно, это для камина. Пока!