И пожелай Рыбаков, он мог бы сделаться богачом и наплевать на все должности с погонами. Но старлею Кных нужен был живой, это уже стало для сыщика делом чести. Троекратный уход из силков, из тюрем, засад ментовской нерасторопностью не оправдать — тут попахивало покровительством кого-то облеченного властью и нечистого на руку. Говорят, человек не иголка в стоге сена, но старлей, можно сказать, перерыл часть стога большую, нежели вся Петровка, и теперь почти безошибочно знал, где накровавил Кных, а где — кто другой.

Впрочем, на одном супербандите для Рыбакова свет клином не сошелся. Другие преступники тоже интересовали отчаянного старлея. Один как ветер, везде и нигде, он искал и не находил смерти, и она бежала от него.

* * *

Александр Григорьевич Акинфиев не то чтобы имел что-то против опера Рыбакова, но побаивался его напора. Что-то в этом парне вызывало зловещие ассоциации с «революционной законностью», с теми, кто пришел за отцом Акинфиева такой же вот, как эта, холодной ноябрьской ночью тридцать седьмого года. Хотя, с другой стороны, молодой опер был истинным сыном именно нашего времени, которое тоже отнюдь не располагает к сантиментам. Пожилой следователь был достаточно самокритичен, и в манерах коллеги не исключал укора своим устаревшим методам, да и самой сути: семь раз отмерять, по мнению «знатоков» нового поколения, долго — пусть лучше щепки летят!

«Брюзгой стал, старче, — выговаривал себе Акинфиев, лежа в своем замке с остывшим (дрова надо было экономить!) камином. — Это Нинель тебя подкосила, не вовремя ушла. Вдвоем не так горько было бы старость встречать. Богу — Богово, а Кесарю — Кесарево… Глупости все! Лежи себе, думай о деле, пока не рассвело. А утром…»

Утром следователь на скорую руку позавтракал своей любимой квашеной капустой с луком и позвонил адвокатше Гурвич.

— Что ты, Ксения, давеча о Боге заговорила? — спросил он. — Сидели себе, играли в дурака, и тут — бац! Аль кальвадосу перепила?.. При чем тут все эти штучки?