— Одна стомиллиардная атмосферы! По-моему, это совсем неплохо, — сказал я, листая только что полученный номер журнала теоретической и экспериментальной физики, в котором была опубликована работа Бориса.

— Грязь.

— Что? Что ты сказал?

— Грязь. — Борис отложил в сторону миллиметровку, на которой вычерчивал кривую кинетики. — В таком вакууме еще слишком много вещества. На шесть порядков выше межзвездной среды. Это же в миллион раз больше возможных соударений. Меня это не устраивает.

— Как ты создаешь вакуум?

— Электросорбцией. У меня откачка — это только первый этап. Основную работу выполняют стенки сосуда. Они сделаны из губчатого металлополимера, с необычайным сорбционным потенциалом. В течение двух-трех месяцев молекулы, находящиеся в сосуде, поглощаются стенками. В сущности можно было бы достичь абсолютного вакуума, если бы не десорбция. Проклятые стенки все-таки отдают часть поглощенных газов.

— А ты пробовал мерцающий потенциал?

— Пробовал. — Борис указал на медные шины, припаянные к кожуху камеры. — Я даю пятьдесят киловольт.

— Этого достаточно. Ну и что, помогает?

Борис неопределенно хмыкнул и, смешно сморщив нос, покачал головой:

— Очень мало.

Мы замолчали. Я уже собрался уходить, как Борис, точно вспомнив о чем-то важном, спросил меня:

— Ты знаешь кого-нибудь из Института редких земель?

— Кое-кого знаю. А что?

— У меня к тебе большая просьба, — Борис встал из-за стола и подошел ко мне, — помоги достать немного гольмия.

— Сколько это — немного?

— Несколько граммов. Пять-шесть.

— Ого! — Я вскочил и уставился на этого сумасшедшего, захотевшего получить несколько граммов металла, даже окись которого стоит в триста двадцать раз дороже чистого золота.