Борис успокаивающе похлопал меня по спине.

— Садись, садись. Я все прекрасно понимаю. Дело в том, что столько гольмия у них найдется. Им он все равно не нужен. Ведь этот металл нигде не применяется. Зато мне…

Борис выдвинул ящик стола и достал папиросную коробку «Казбек». Между двумя слоями ваты в ней были аккуратно уложены металлические шарики.

— Вот этот, — Борис протянул мне серебристый шарик, — сплав магния, кобальта и сурьмы, — совершенно испаряется в вакуумной камере за три часа. То же было с шариками из кадмиевых и цинковых сплавов. Все они превратились в тонкий слой металла, нанесенный на стенки камеры. С шариками же из железа, стали и золота как будто ничего не происходило. И все-таки, когда я взвесил их после тридцатишестисуточного пребывания в камере, то обнаружил потерю в весе в девятом знаке после запятой. И это у меня на установке. А что будет в космосе… Три года я искал нужный сплав, пока не получил вот это.

Борис осторожно, даже как-то любовно вынул из ваты нежно-голубой шарик с золотым отливом, немного подержал его и так же осторожно положил на место.

— А что это? — спросил я с любопытством.

— Золото, самарий, гольмий. Мне нужен гольмий. Понимаешь?

— Понимаю, Борь. Материал для межзвездных кораблей не должен испаряться в пространстве. Такой материал нужен всем. Ты получишь гольмий!

— Ну, ну, не надо патетики, — сказал мой друг, улыбаясь и мягко, но настойчиво выпроваживая меня из лаборатории.

…Это было год назад. Я достал тогда для него два с половиной грамма гольмия. А три месяца спустя писал отзыв на автореферат его кандидатской диссертации.

Что же было потом?..

Борису никак не удавалось понизить давление в камере. Одна стомиллиардная доля атмосферы — это был предел. Для Борьки он стал ночным кошмаром, неутомимым преследователем и врагом. Друг перепробовал все известные методы достижения глубокого вакуума.