Он начал совать в руки Степана железяки – влажные и не совсем чистые.

– Э, – запротестовал было Степан.

– Давай-давай, – Лаврушин сунул ему в руки телевизионную трубку.

– Ты где этот хлам взял? На свалке, что ли?

– Ага. На ней, родимой.

Степан едва не выронил поклажу, положил ее на землю и возмущенно проговорил:

– У тебя загранкомандировка срывается, а ты по свалкам мусор собираешь!

– Загранкомандировка, – рассеянно кивнул Лаврушин, держа в руках мятый самовар и с интересом рассматривая его.

– Посмотри, вещь. То, что надо!

Все хваленое здравомыслие Степана восставало против подобной беспечности, безалаберности и вообще – сущего безумия. Он хотел сказать что-то едкое, но и оглянуться не успел, как друг вновь нагрузил его поклажей, на этот раз завернутой в пленку.

– Самовар я сам понесу, – Лаврушин бережно поднял медное чудище, которое раздували во времена царя Гороха кирзовым сапогом.

– Дела-а, – протянул Степан. – Совсем ополоумел.

В лифте он пытался добиться у Друга объяснений, но тот, ощупывая самовар, отделывался; «подожди», потом», «сейчас увидишь».

Страшнейший кавардак бросался в глаза уже в коридоре. Там была разбросана зимняя, летняя, осенняя обувь, половине которой место было на свалке. Здесь же валялись куски проводов, обломки микросхем, пара паяльников, осциллограф и все тот же свалочный мусор. Ощущался запах бензина.

– Дала-а, – вновь протянул Степан, оглядываясь. Он привык, что дома у друга всегда бардак. Но сегодняшний бардак был бардаком с большой буквы. – У тебя здесь монголо-татары побывали?

– Подожди секунду, – Лаврушин, не выпуская из рук самовара, шагнул в комнату. Степан последовал за ним. И обмер Дело было даже не в том, что в комнате царил уже не Бардак, а БАРДАЧИЩЕ. Но то, что возвышалось посередине, вообще нельзя было назвать никакими словами.

Итак, мебель была сдвинута в угол.