Он заработал презрительный взор подпольщика и насмешливый взор капитана.

– Нет веры тому, кто раз связался с хамом, – процедил тот. – Увести.

Лаврушин пытался обдумать, сидя на соломе, планы спасения, но ничего путного не приходило. Под утро задремал. Разбудил его конвоир.

– Вставай, краснопузый. Час твой пробил…

Во дворике у стены красного кирпича стояли члены подпольного ревкома – избитые, в ссадинах, с разорванными рубахами. Больше всех досталось товарищу Алексею – тот еле держался на ногах.

Внутри у Лаврушина было пусто. Подташнивало. Но он все не мог до конца поверить, что этот синтетический мир расправится с ним.

Он поднял глаза. Увидел строй солдат в длиннополых шинелях, с приставленными к сапогам винтовками.

– Боже мой, – прошептал он.

– Это все твои идеи, – кивнул Степан, он был не столько напуган, сколько зол.

– Товсь! – тонко проорал знакомый поручик и поднял руку. Взвод взял наизготовку. И Лаврушин на удивление ясно с такого расстояния увидел бегающие, неуверенные глаза солдата, целящегося ему прямо в сердце.

Тут товарищ Алексей гордо и зычно закричал:

– Да здравствует партия Ленина! Наше дело не умрет!

И запел «Интернационал».

Соратники подхватили его – стройно и слаженно, как профессиональный хор.

Ноги у Лаврушина слабели. Он оперся о холодную стену и закрыл глаза. Это слишком тяжело – смотреть в глаза собственной смерти.

– Цельсь! – проорал еще более тонко подпоручик.

«Все», – подумал Лаврушин. Холод кирпича продирал до костей мертвенным морозом.

Прошло несколько секунд. Лаврушин почувствовал, как его трясут за плечо.

– Заснул? – послышался голос Степана. Лаврушин открыл глаза и увидел своего друга. Живого. Только бледного.

– Где мы? – слабо спросил Лаврушин.

– Кажется, в Англии.