Но - и это он тоже знает совершенно точно - приехали они именно за ним, Кайнором из Мьекра, Рыжим Гвоздем.

Поэтому он лежит, как лежал - брюхом в грязи, стертыми каблуками к медленно тускнеющему небу, - и бдит. Рано или поздно Жмун подаст знак или найдет другой способ связаться с ним.

Жмун действительно нашел, но сперва решил занять чем-нибудь гостей, чтобы, значит, не скучали. И, скучая, по сторонам не зыркали.

За дело принялась Киколь - будто бы в преддверии будущего вечернего выступления решила порепетировать. Ее танцы всегда пользовались бешеным успехом у любой публики, которая хотя бы наполовину состояла из мужчин. Кайнор сперва решил, что затея с танцами в данном случае не сработает. Слишком грубо, слишком явно. В конце концов, пошло. А капитан гвардейцев не-ет, не дурак, даже отсюда, из кустов, видно.

Но, словно в подтверждение тезиса о "так не играют, таких характеров не бывает", гвардейцы повели себя именно так, как рассчитывал Жмун. Ржали громче собственных лошадей и браво толкали друг друга локтями: погляди, мол, какова цыпочка!

Киколь-цыпочка соответствовала; да что там, даже Кайнор в своей импровизированной засаде загляделся. А заглядевшись, не заметил Друлли, которая с видом вышедшей прогуляться до ближайшего деревца собачки подбиралась к Кайноровой лежке. Когда влажный нос ткнулся ему подмышку, жонглер едва не завопил от испуга.

- Фу ты, дура! - облегченно прошептал он, когда выяснилось, что это не жаждущий общения упырь с ближайшего погоста и не отбившийся от отряда гвардеец. - Нельзя же так!

Друлли смущенно попятилась, мол, ну извини, хотя, вообще-то, для тебя же стараюсь. Из-за ее ошейника выглядывал косой уголок записки.

От Лютен, понял Кайнор, едва лишь развернув листок. Почерк - ее; не почерк, а сплошные гадючьи следы, причем гадюки бешеной. Словом, хорошо отображает ее подлую натуру. А вот прочитать... н-да, сложновато.