Вынырнул. Перегнулся и заглянул под ванну - дрова догорали.

Осень оголяла землю.

Часы "Ракета" показывали половину третьего.

Макса все еще не было.

Соната закончилась, и снова стало тихо.

Из-за пернатого облачка выглянуло солнце.

Невысокий заборчик и несколько кленов и тополей, росших за домиком-сарайчиком, отбросили тень.

- Я никогда не был так счастлив... - подумал Мирон, и сам удивился, откуда взялась эта глупая и совершенно лживая мысль. "Я никогда не был..." Вот теперь получилось лучше. Стоит только остановить мысль вовремя... Я никогда не был. Я никогда не был там. Я никогда не был там, где я был счастлив.

Это тоже не совсем правда.

Ножки от роялей, элегантные, ребристые, украшенные резьбой, лежали отдельно - они занимали угол в домике-сарайчике.

Мирон отвинчивал их сам. Макс только помогал опрокинуть годные инструменты на бок.

Теперь они лежали своими деревянными животами на холодной земле.

Сначала Мирон пытался выстроить их в некоем порядке, но вскоре бросил эту затею. Весили они много, и подравнивать их, выстраивать в ряды было пустым делом.

У белого "Стейнвея", на котором когда-то играл Прокофьев, еще звучали две клавиши: ре бемоль нижней контроктавы и чистый фа верхней третьей октавы.

Звучали неверно и с дребезжанием, но Мирон иногда все-таки нажимал на них.

Сколько уже раз он предлагал Максу научиться играть на рояле.

Но странный немец любил только Гeте.

Костер потух.

А Макса все не было...

Мирону не хотелось думать о нем плохо, но часы показывали без пятнадцати три. Спина еще не натерта, костер погас, солнце опять спряталбсь за обяячко, еще один жeлто-зеленый лист медленно слетел с клена.

Мирон был доволен своим низким ростом: когда он нырял в ванной, ничто не высовывалось из воды.

А в детстве его звали Коротышкой, и он обижался.