Многие не выдерживали, уходили из "Глубины" в более спокойные институты и КБ, но шло время, и оказывалось, что даже самые спокойные из них подчиняются нуждам проекта, целям проекта, и опять Царевский становился главой. Но значительно больше, чем ушедших, было людей, которые рвались работать с СП, видеть его, сталкиваться с ним, принимать на свою голову разносы и выговоры. Таково было жесткое обаяние творческой личности, суровое притягивающее обаяние гения. СП воспитывал незримо, от него будто волны расходились: он влиял на своих помощников, они - на своих, и так до самых последних техников, хотя, насколько я могу судить, в "Глубине" никогда не было "последних техников", каждый из них мог при необходимости выдать совершенно несусветное, но единственно верное решение сложной задачи, и тогда волны двигались вспять, доходили до Царевского, и тот говорил "хорошо!" или "значит, работать можем!", и похвала эта стоила всех почетных грамот и премий.
Представляю, что станут говорить о Царевском лет двести спустя, когда все будут видеть только грандиозные, на многие парсеки, следы его деятельности, и слышать легенды, которые наверняка переживут все архивные документы и официальные мемуары. Только это и останется, да еще памятник.
О памятнике речь.
* * *
Мы с Мартой стартовали на "Диогене", и это, провожая нас в самую дальнюю из экспедиций "Глубины", Царевский отдал свой последний и неисполненный приказ. Уйдя до старта, "Диоген" ринулся в сверхсвет, и лишь три месяца спустя, добравшись до цели, мы узнали о том, что произошло на космодроме. На этот раз мы шли не вдвоем с Мартой, нас было семеро, и целью полета было исследование сверхплотных молекулярных межзвездных облаков.